Здравствуйте! Меня зовут Лев Ганкин, и это подкаст «Кумкум. ЦАХАЛ», посвященный Армии Обороны Израиля. Каждый наш выпуск — это своего рода портрет вооруженных сил страны в каком-либо конкретном аспекте, и сегодняшний — не исключение. Но я должен честно вам признаться: это самый сложный эпизод, который мне пока что довелось создавать. Он посвящен этическим вопросам, связанным с деятельностью ЦАХАЛ, а в дни, когда я над ним работаю, армия продолжает вести боевые действия со всеми вытекающими отсюда последствиями — включая беспрецедентное международное давление на Израиль. В зарубежной прессе регулярно публикуются материалы, авторы которых подозревают страну — и ее вооруженные силы — в осуществлении геноцидальной политики, а многочисленные антиизраильские демонстранты по всему миру ведут себя так, будто это никакие не подозрения, а доказанный факт.
Я не знаю, в каком мире вы будете слушать этот материал — закончится ли к этому моменту та война, которая началась 7 октября? Не начнется ли новая? Схлынет ли хотя бы отчасти волна критики Израиля и ЦАХАЛ? Отмахиваться от нее кажется мне не более продуктивным, чем бездумно подписываться под всеми ее тезисами — и мы не будем этого делать. С гостями этого эпизода — двумя израильскими экспертами разных поколений и разного бэкграунда — мы обсудим в том числе и обвинения, адресуемые Армии Обороны Израиля сегодня. Напряженная обстановка вокруг действий ЦАХАЛ — как раз подходящий повод для того, чтобы обсудить этику войны и то, как ее понимают в израильских вооруженных силах.
Главная трудность — в другом. В отличие от подавляющего большинства тем, которые обсуждаются в этом подкасте, этика — это феномен, принадлежащий пространству мнений и оценок. Разным людям даже в быту кажутся этичными (или, наоборот, неэтичными) разные вещи. Что тогда говорить о вопросах войны и мира? Поэтому в этом разговоре у нас — у меня, у наших спикеров, и уж подавно у наших слушателей — значительно меньше шансов прийти по его итогам к однозначным выводам, которые всех устроят и всем в равной степени покажутся убедительными.
Но разве это повод не вести сам разговор? По-моему — нет. Повторюсь, это один из самых трудных выпусков — но он же одновременно и один из самых увлекательных. Потому что он не только перечисляет факты, но и заставляет задуматься, провоцирует на размышление. Если вам тоже кажется это интересным — не отключайтесь.
Лев Ганкин (Л.Г.): Живя в Израиле, почти невозможно не услышать максиму: «ЦАХАЛ — самая моральная армия в мире». Сегодня уже сложно установить, кто высказал ее первым. Вариации на тему встречались в речах и публикациях израильских политиков разных эпох и разных партийных аффилиаций. Давид Бен-Гурион несколько раз повторил в 1960-е годы, что «сила Армии Обороны Израиля — в ее моральном превосходстве над большинством других армий мира». Ицхак Рабин в выступлении на церемонии выпуска курса пехотных офицеров в 1990 году сказал, что «во всем мире вы видите, как танки давят безоружных людей, но у нас человеческие жизни не приносят в жертву, поэтому нет более моральной армии, чем израильская». В последние годы похожее утверждение неоднократно звучало из уст премьер-министра Биньямина Нетаньяху — в том числе с трибуны ООН. Пользовались им и зарубежные специалисты — в частности, британец Ричард Кемп, авторитетный военный историк, а в прошлом — один из командиров британских войск в Афганистане. В неофициальной обстановке после совместных совещаний и другие представители британской и американской армий много раз признавали, что израильская армия отличается более высокими моральными стандартами, чем вооруженные силы, которые они представляют.
Понятно, что, как любой лозунг, заявление о «самой моральной армии в мире» не подлежит научной проверке — а подлежит только эмоциональной оценке. Тем не менее, оно не может и возникнуть просто так, из ниоткуда — за ним должны стоять те или иные основания. И здесь самое время рассказать о том, что у ЦАХАЛ есть специальный документ — этический кодекс. Об этом — в комментарии военного эксперта Давида Гендельмана, постоянного гостя нашего подкаста.
Давид Гендельман (Д.Г.): В последние десятилетия вопрос профессиональной этики стал очень важен. Это касается не только армии. У разных организаций в наше время есть этический кодекс, не только у врачей, как было раньше. В 1994 году в израильской армии решили написать краткий этический кодекс. Официально он называется «רוח צה’’ל», то есть «Дух армии обороны Израиля». Там кратко излагаются основные принципы, такие как: ЦАХАЛ — армия демократического государства и еще 10 пунктов, которые должен исполнять каждый солдат. В них говорится о «приверженности задаче и стремлении к победе» и перечисляются такие ценности, как: товарищество, помощь братьям по оружию, сохранение человеческой жизни, то, что называется «чистота оружия».
Л.Г.: Для этого выпуска мне удалось взять интервью у одного из авторов этического кодекса ЦАХАЛ, философа, специалиста по военной этике, профессора тель-авивского университета Асы Кашера. Вот как он поясняет необходимость разработки документа.
Аса Кашер (А.К.): Судебная система под управлением председателя Верховного Суда Меира Шамгара, а также Моссад под управлением Шабтая Шавита опубликовали свои этические документы в одно и то же время. Мне кажется, это следствие естественного процесса взросления страны и возмужания общества. Мы начали в 1948-м году. Но теперь, по прошествии десятилетий, настало время определить — какова наша идентичность? Судьи говорят: «Вот что значит быть судьей». И они говорят это, обращаясь одновременно и вовне, к публике, и внутрь, к самим себе: «Вот какими мы должны быть». И Моссад, и ЦАХАЛ делают то же самое.
Л.Г.: Для этического кодекса ЦАХАЛ за образец, по словам Кашера, был взят кодекс американских морпехов — пункты о лояльности стране, о товариществе и чувстве локтя, о приверженности выполнении задач в «Руах ЦАХАЛ» практически ничем не отличаются от общемировых. Но не обошлось и без чисто израильских инициатив. В частности, два этических принципа были взяты за основу именно в Армии Обороны Израиля. Один из них — это принцип сохранения человеческой жизни… Второй — принцип «чистоты оружия».
А.К.: Солдат знает, что вне зависимости от того, в каком он состоянии, его жизнь важна. И каждый солдат, а тем более командир сделает все, чтобы он вернулся из армии живым и здоровым. Мы обязуемся предпринять все возможные усилия для того, чтобы он оказался дома. А если, не дай Господь, он будет убит, мы не остановимся в попытках вернуть домой его тело — более того, будем готовы потратить на это десятилетия.
Л.Г.: Отсюда феномен, который зачастую удивляет новых репатриантов: почему израильская армия иногда проводит рискованные операции для освобождения из вражеских рук не только живых пленных — солдат или гражданских, — но и тел погибших? В том числе — как раз поэтому.
И второй принцип, которым особенно гордится соавтор этического кодекса ЦАХАЛ, — принцип «чистоты оружия».
А.К.: Когда американский солдат идет на войну, он обязуется не нарушать постановления судов — американских и международных, если его страна под ними подписалась. Мы же устанавливаем не только юридическую, но и моральную планку. Это означает, что израильские военные стремятся сами сохранять человеческое достоинство и не нарушать достоинство других, за исключением ситуаций, в которых у них нет выбора — прежде всего, ситуации самозащиты. Когда мне дают в руки оружие, означает ли это, что я теперь могу с легкостью сеять смерть и разрушение? Нет. Я могу пользоваться им только тогда, когда у меня есть на это моральное оправдание.
Д.Г.: Само понятие «чистота оружия» появилось еще в Хагане в 1930-е годы, об этом говорил Берл Кацнельсон, потом эту тему особо педалировал основатель Пальмаха Ицхак Саде. Подчеркивалось, что в ходе войны мы должны убивать именно противника, что касается мирного населения, тут надо следовать законам войны и лишний раз стрелять не стоит. И потом, уже в ходе Войны за независимость, статистически таких случаев было меньше, чем можно бы было ожидать при таком ожесточении сторон. В ходе этой войны тогдашний национальный поэт Натан Альтерман написал отдельное стихотворение под названием «Про это» — о молодом бойце, который решил испытать пулемет и просто так застрелил арабского старика, кровь которого окрасила стену. Когда Бен-Гурион прочитал это стихотворение, он написал Альтерману письмо, и потом приказал распечатать это стихотворение в ста тысячах экземпляров, и раздать его по всей армии.
Л.Г.: Этическая рефлексия действий армии в израильском обществе — ровесница самой армии. Это неудивительно: ЦАХАЛ, как подчеркивается чуть ли не в каждом нашем выпуске, — это народная армия, а не профессиональная военная компания. Так что вопросы, волнующие израильский социум в широком смысле, неминуемо затрагивают и ее деятельность. Хотя надо добавить, что рефлексия эта может принимать разные формы — и позицию составителей этических кодексов не всегда разделяют, так сказать, исполнители на местах, в том числе и находящиеся на высоких должностях.
Д.Г.: Отдельно можно сказать, что некоторые армейские командиры, как, например, Рафаэль Эйтан, который был начальником Генштаба с 1978-го по 1983-й годы, наполовину в шутку говорил, что оружие должно быть чистым, имея в виду: начищенным. Тут игра слов: נשק לא צריך להיות טהור, הוא צריך להיות נקי. То есть он имел в виду, что оно должно быть чистым в техническом смысле, чтобы не было пыли и грязи. Не то, чтобы он поддерживал стрельбу по мирному населению, но у него было несколько другое отношение к тому, можно ли расстреливать пленных террористов.
Л.Г.: Как реализуется — или не реализуется — принцип чистоты оружия на практике, в том числе с помощью понятия о «заведомо незаконном приказе»: פקודה בלתי חוקית בעליל?
А.К.: Все началось с событий 1956 года в деревне Кафр Касем. Командир распорядился объявить комендантский час. Но жители не знали об этом, они уже ушли работать в поля. И когда они возвращались, то подразделение пограничной полиции стало стрелять на поражение. Погибло несколько десятков человек. Не все стреляли — три взвода не стали стрелять, поняв, что это безумие. Но один взвод стрелял. Затем они предстали перед судом, и именно тогда в иврит и вошло выражение «пкуда бильти хукит ба-алиль». Был судья, который сказал, что над такими приказами реет черный флаг. И любой солдат должен отказаться их выполнять.
Д.Г.: В формулировке приговора было сказано: приказ, над которым развевается черный флаг — любой человек должен сам определить незаконность этого приказа, для этого не нужны различные юридические хитросплетения. В этом деле видна некоторая двойственность. С одной стороны, все исполнители получили тяжелые приговоры, от 7 до 17 лет в зависимости от звания — чем выше звание, тем больше был срок. Но потом постепенно им всем скостили сроки, поэтому рядовые отсидели два года, а старшие офицеры немногим больше трех лет. То есть, с одной стороны, это был показательный процесс, но, с другой стороны, конкретным исполнителям все решили спустить на тормозах.
Л.Г.: Вопросы сроков, которые получают солдаты и офицеры, уличенные в военном преступлении, в целом, выходят за пределы разговора об этике ЦАХАЛ — это аспект, скажем так, судебно-политический. Тем не менее, постскриптум Давида Гендельмана показался мне важным — и также важным кажется вспомнить и более недавнюю историю, в которой принцип чистоты оружия оказался поставлен под сомнение. С 2016 года об этом много и часто писали и говорили в Израиле: сержанта Эльора Азарию осудили на полтора года тюремного заключения по обвинению в непредумышленном убийстве. Его жертвой стал арабский житель Хеврона, напавший на солдат с ножом — то есть, казалось бы, речь ровно о той самой ситуации самозащиты, которую упоминал Аса Кашер. Однако следствие пришло к выводу, что к моменту, когда был произведен решающий выстрел, террорист уже был обезврежен — в этом случае, согласно этике ЦАХАЛ, Азария не имел права открывать огонь на поражение. Существенная часть израильского общества сочла приговор несправедливым — тем не менее, он был приведен в исполнение.
В обоих описанных случаях — и в Кафр Касеме, и в Хевроне — речь идет о действиях конкретных солдат: они нажимают на курок или не нажимают. Вспомним, что в 1956 году все подразделения, кроме одного, отказались выполнять приказ стрелять по безоружным жителям арабского города — к слову, именно этот аргумент звучал в суде, когда командир взвода, открывшего огонь, оправдывался, что у него якобы не было выбора. Однако современная война, как известно, состоит не только и не столько из близких контактов с противником. В военных кампаниях, которые ведет Израиль, всегда активно задействована авиация — и для уничтожения вражеской инфраструктуры, и для ликвидации высокопоставленных фигур. Давид Гендельман перечисляет методы, которые применяются для того, чтобы по возможности соблюсти принцип чистоты оружия и при авианалетах.
Д.Г.: Чем больше ударная или огневая мощь, используемая при каком-то ударе, тем выше разрешение, которое нужно для нанесения такого удара. Например, удар определенными видами вооружений по конкретным объектам может утверждать не меньше, чем генерал-майор, определенные вещи — бригадный генерал или полковник. Если наносится удар со слежением, часто бывает, что удар отменяется в последний момент, если вдруг там возле цели появились гражданские, обычно — дети, но не обязательно. Поэтому приказы отменяются, плюс широко используется предупреждение об эвакуации такого-то объекта, причем оповещение производится разными методами, от сбрасывания листовок, сообщения в интернете или по радио, плюс звонки, например, непосредственно жителям этого дома, есть соответствующая база данных. В ходе последней войны были сделаны миллионы таких звонков.
Л.Г.: А практика сбрасывания пустых болванок на здания за некоторое время до прилета настоящей бомбы? Это миф — или правда?
Д.Г.: Эта процедура называется הקש בגג — «постучи по крыше», обычно там применяется не пустая болванка, а просто малый заряд, который дает очень небольшой взрыв, но достаточно, чтобы его было слышно и видно, потому что болванку в ходе войны могут и не заметить. А малый заряд по крыше увидят. Сейчас это тоже все еще широко применяется, но, разумеется, только в тех случаях, когда нет опасения, что объект сбежит. Если речь идет о ликвидации террориста, то «постучи по крыше» не применяется, потому что ему постучишь, а он убежит.
Л.Г.: Все зависит от того, какую цель преследует авианалет?
А.К.: Один из принципов, которые применяются в таких ситуациях — это принцип соразмерности, пропорциональности. Он восходит еще к Блаженному Августину и к Фоме Аквинскому, это не изобретение наших дней. Они выработали теорию того, как христианский монарх мог сражаться с врагом, не нарушая основ своей веры. В нее входил в том числе как раз принцип пропорциональности — он отвечал на вопрос, что делать, если нужно нанести ущерб тому, кто представляет опасность, но вокруг него есть другие люди. В этой ситуации прежде всего оценивается, насколько важно нейтрализовать врага. Если не очень важно, и можно вернуться за ним в другой раз, значит, сопутствующему ущербу в виде погибших и раненых, которые его окружали, не будет оправдания. Но если он представляет реальную опасность, то можно смириться с тем, что будут случайные жертвы. Не сотни или тысячи, но — несколько случайных жертв.
Д.Г.: Если целью удара является высокопоставленный руководитель террористической организации, мы можем себе «позволить» больше сопутствующих гражданских жертв. Поэтому, например, когда ликвидировали Мухаммеда Дейфа, пострадало несколько десятков человек. В этом случае нужно было или бить, или отказаться от его ликвидации. Все это может звучать цинично, но война есть война.
Л.Г.: Определенный цинизм — неизбежный спутник любого разговора о «побочном ущербе» при боевых действиях; в конце концов, этот ущерб измеряется в человеческих жизнях. Тем не менее, очевидно, что полностью избежать случайных жертв невозможно — особенно в современных войнах, которые мало похожи на красивые битвы из исторических книг, когда две армии встречаются где-нибудь в чистом поле и выясняют, кто сильнее. Впрочем, некоторые вещи не меняются веками и даже тысячелетиями — например, солдат может попасть в плен к противнику. Каковы инструкции ЦАХАЛ на этот счет?
Д.Г.: На эту тему есть очень распространенный в интернете миф, что якобы Устав израильской армии позволяет, или даже предписывает израильскому солдату рассказывать в плену все, что угодно. На самом деле, это миф, приказ Генерального штаба №380108 «О правилах поведения в плену» пересказывает положение Женевской конвенции о военнопленных, плюс добавляет собственные требования израильской армии. И там черным по белому сказано, что кроме того, что требует Женевская конвенция, а это имя, фамилия, звание, личный номер, ничего больше рассказывать нельзя. Бывали случаи, когда за разглашение судили — например, солдаты, которые попали в сирийский плен в 1955-м году в ходе тайной операции по установке подслушивающих устройств. После обмена пленными их обоих судили, одного лейтенанта, одного сержанта, и потом много лет ушло на их реабилитацию. Один из них погиб на следующей войне, другому из них только через много лет провели именно формальную реабилитацию на уровне президента. В реальности, сегодня вероятность получить срок за разглашение ценной информации в плену невелика — в том числе потому, что захваченные солдаты, как правило, и не владеют подобной информацией. Когда бойцов ЦАХАЛ в наши дни берут в заложники, это делается в основном не для того, чтобы выведать какие-то секреты — а скорее чтобы пополнить обменный фонд.
Л.Г.: До сих пор мы обсуждали вопросы, связанные с этикой боевых действий — но израильской армии периодически приходится выполнять задачи и несколько иного рода. Вот, к примеру, новость сентября 2025 года: «ЦАХАЛ разметил для сноса дома двух террористов, совершивших теракт на перекрестке Рамот». Это не единичная акция — а укоренившаяся практика, причем очень и очень давняя. Как именно это происходит?
Д.Г.: Эта практика возникла еще при британском мандате и была записана в так называемое «Положение об обороне» 1937, а затем 1945 года. Эти пункты действуют до сих пор. Закон о чрезвычайной ситуации был принят в мае 1948 года, и так до сих пор и не отменен. В рамках этого закона, военный комендант района может приказать разрушить дом террориста. В данном случае комендантом является командующий Центральным округом, в ведении которого находятся Иудея и Самария, он выдает соответствующий приказ, армия исполняет. Особо в армии на эту тему не парятся, потому что речь не идет о человеческих жертвах. В Израиле долго шла общественная дискуссия, подавались апелляции в Верховный суд, который выносил разные постановления: иногда разрешал, иногда запрещал. Но в целом, это у нас уже древняя почтенная практика, которая длится, как я уже сказал, со времен британского мандата.
Л.Г.: Этична ли она? Каждый может взвесить «за» и «против» и сформировать собственное мнение. Как и по другому вопросу — с другим знаком. В 2025 году исполнилось 20 лет так называемому одностороннему размежеванию: ликвидации еврейских поселений в секторе Газа. Инициатива принадлежала премьер-министру Ариэлю Шарону, но непосредственное выполнение плана и здесь выпало на долю армии. В истории страны это болезненная страница — многие считают уход из Газы ошибкой и даже преступлением. Было ли размежевание не было «заведомо незаконным приказом»?
А.К.: Наоборот, это было квинтэссенцией законности. Правительство приняло решение, Кнессет его утвердил, как и Верховный Суд — что может быть более законным, чем это? Да, многие были не согласны. Более того, интересная деталь заключается в том, что на шабат большинство солдат отпустили домой, и я уверен, что в многих случаях родители, друзья, члены семей с утра до вечера агитировали их против размежевания. Но они вернулись и продолжили выполнять приказ — они выдержали этот экзамен. Если солдат не согласен с решением политического руководства, то ничего не поделаешь, так бывает в демократических странах. Сегодня одно правительство, завтра другое. Но если приказ не является заведомо незаконным, его нужно выполнять. Выдержала бы этот экзамен сегодняшняя армия — другой вопрос, более сложный.
Л.Г.: И это еще один момент, на который хотелось бы навести фокус: этические нормы подвижны. Мы можем наблюдать их эволюцию вовсе не только в связи с армией. Скажем, во взаимоотношениях полов многое, что считалось нормальным вчера, сегодня оказывается недопустимым. Если приводить пример, не столь далекий от темы этого подкаста, то можно вспомнить, скажем, сделку Шалита — соглашение 2011 года между Израилем и ХАМАС. По его итогам за единственного пленного солдата, капрала Гилада Шалита, Израиль выпустил из тюрем более тысячи палестинских заключенных, осужденных за террористическую деятельность. На тот момент, согласно социологическим опросам, 70 с лишним процентов израильтян поддерживали сделку. По ощущению, сегодня цифры были бы совсем другими — в СМИ и соцсетях сделку Шалита в наши дни чаще называют провалом, учитывая, что по ней на свободу вышли в том числе многие из тех, кто спустя 12 лет устроил резню 7 октября.
Конечно, в вопросе, стоило ли менять Гилада Шалита на тысячу террористов, есть прагматический аспект — но есть и этический: какова ценность жизни израильтянина? Чем армия, общество и государство готовы поступиться, чтобы ее сохранить? Можно ли (и нужно ли?) поставить все на карту ради спасения одного человека — или есть более важные вопросы, например, будущее страны? А может быть, будущее страны в большей степени зависит именно от того, как она ведет себя по отношению к конкретному гражданину, в том числе попавшему во вражеский плен? Может быть, оно зависит не столько от того, кто находится вокруг нас, сколько от того, каковы мы сами?
Как вы догадываетесь, на эти вопросы нет и не может быть однозначных ответов, есть наблюдения. Но как менялся за последние 30 лет этический кодекс ЦАХАЛа?
А.К.: Сначала туда добавили еще одну ценность — любовь к стране. Уже когда я работал над этим документом, было политическое давление — добавить в этический кодекс этот пункт было непросто. Я отвечал: «Это этический кодекс, он устанавливает, как боец ЦАХАЛ должен себя вести, а не что он должен чувствовать». И тогда генералы и начгенштаба согласились с моей точкой зрения. Но потом в армии сменилось начальство, и этот пункт добавили, хотя на мой взгляд он бессмысленный. Что, мы будем с утра на построении уточнять, кто любит родину, а кто нет? Но главное изменение — оттуда со временем просто вычеркнули все правила, оставив только ценности. С профессиональной точки зрения это такой позор, что мне трудно говорить об этом в приличных выражениях. Это сделали, чтобы весь этический кодекс помещался на одной страничке. Две странички, представьте себе, не влезали в книжечку, которую выдают солдатам — а одна влезала. Это просто нелепость. А ведь там был свод правил, который солдатам было бы очень полезно знать.
Л.Г.: И что — сказалось ли это, по-вашему, на деятельности израильской армии? Есть ли какие-то вещи, которые в ней раньше считались этически недопустимыми, а теперь им дан зеленый свет?
А.К.: Я не говорю сейчас о безответственных политиках, но были и офицеры, и даже генерал, который сказал, что в Газе нет непричастных. Это большая ошибка, потому что этот человек непростительным образом вводит в заблуждение бойцов. Что значит «нет непричастных»? Причастный — значит, представляющий опасность. Младенец, который родился вчера, представляет опасность? Мать, которая кормит его грудью, представляет опасность? Дедушка, который с трудом передвигается, представляет опасность? В Газе живет более миллиона человек. Разумеется, среди них тысячи тех, кто не представляет для нас опасность, и любой нанесенный им ущерб, если он не оправдан принципом пропорциональности, — это сбой, промах.
Л.Г.: Кажется, упомянутый генерал, произнося свой тезис, точно не стремился показать, что ЦАХАЛ — самая моральная армия в мире. Какие-то другие соображения у него были — но не эти. Нам же напоследок пришло время вернуться к вопросу о том, как в самих войсках и вокруг них относятся к этому неофициальному титулу самой этичной армии в мире?
Д.Г.: Некоторые над этим определением смеются и говорят: мы самая моральная армия только потому, что мы единственная, кто участвует в этом соревновании. Потому что другие армии, даже западные, гораздо чаще плюют вообще на все эти правила. Та же американская, британская армия в Ираке и в Афганистане покрошили столько мирного населения, что никакому «израильскому агрессору» и не снилось, и ничего, скажем так, мир особо этому не ужасается. Стоит ли действительно так упираться ради такого сомнительного титула, тем более что все равно особо нам никто не верит, клеймят и обвиняют в геноциде? Некоторые доходят даже до того, что говорят: «Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть». Возможно, в такую крайность ударяться не стоит, но у нас действительно высокие стандарты.
А.К.: Я видел много видеороликов, которые снимали сами солдаты ЦАХАЛ и затем выкладывали их в сеть. Там были явно незаконные вещи — и еще больше тех, которые не соответствуют ценностям израильской армии. К сожалению, есть одичание. Боюсь, что это естественно, когда сотни тысяч человек, большинство из которых резервисты, воюют два года подряд. Но я не видел в этих роликах ничего, напоминающего геноцид. Что такое геноцид? Это взять людей, поставить их к стенке и убить. Мне неизвестные подобные случаи. Недостойного поведения — сколько угодно, но это даже близко не геноцид.
Л.Г.: Разумеется, этические проблемы, связанные с деятельностью армии, не ограничиваются тем, что мы успели обсудить в этом выпуске. Есть целый блок вопросов, касающихся скорее внутриармейской этики: субординации, дедовщины, дискриминации, буллинга. Эти темы мы непременно еще затронем — но уже в другом эпизоде. Что же касается духа Армии Обороны Израиля — того самого «רוח צה’’ל», который вошел в заголовок этического кодекса израильских вооруженных сил, — то кажется, у нас у всех есть пища для размышлений. Я бесконечно признателен Давиду Гендельману и профессору Асе Кашеру за информацию, которой они со мной поделились. И традиционное спасибо коллегам — проекту «Идеи без границ» культурного центра Бейт Ави Хай.
