О чем эта лекция?
Название, как вы понимаете, отсылает нас к известному анекдоту про «могу копать, могу не копать». Как правило, люди представляют себе дело так, что археологи все время копают. На самом деле, они копают не все время, половину времени как минимум они вовсе даже не копают, а должны писать. Мы это обсуждали в прошлый раз в некоторых подробностях — должны писать о том, что они раскопали, потому что это единственное, что остается в конце концов от раскопок. Университетские археологи, которые не должны спасать древности безостановочно днем и ночью, копают, как правило, месяц-полтора в году, а все остальное время якобы они проводят в публикации своих раскопок. Конечно, дело обстоит совершенно не так. Но вот как происходит этот процесс осмысления, понимания, ну и, в конце концов, публикации, я постараюсь сегодня рассказать.
Многозадачность археолога: кабинетная наука, гранты и «стражи ворот»
Поскольку все уже согласились со мной в прошлый раз, что археологи — это сверхлюди, вас не должно удивить, что всякий археолог одновременно занимается, когда он не копает, огромным количеством разнообразных вещей, причем одновременно. Можно расписать то, что делают именно археологи, помимо того, что делают и любые другие люди, которые занимаются научной работой или каким-то ее подобием.
Поговорим про публикацию раскопок. Каждый из нас имеет какую-то свою, как правило, узкую, специализацию. Я занимаюсь археологией кавказского присутствия на Святой Земле, то есть, армянами, грузинами и даже кавказскими албанцами, если вам это о чем-нибудь говорит, византийским и ранним исламским периодом, до крестовых походов. Поэтому, если вдруг в моей области появляется что-то новое, ну, скажем, нашли какую-то новую надпись (то есть, надпись очень старая, но ее вот только что нашли) — она попадает ко мне. Или какой-то вокруг этого организуется проект, и меня зовут в нем поучаствовать, потому что этим занимаюсь только я. Но это может быть и все что угодно другое, в другой узкой области знаний, которой обладает тот или иной археолог. Есть люди, которые занимаются одновременно несколькими вещами, разумеется: какой-нибудь раннехристианской иконографией, армянами и грузинами, историей паломничества, или, например, археологией паломничества.
Мы все знаем, кто чем занимается, и знаем обычно, к кому обратиться, потому что круг этих революционеров довольно узок. В Израиле по примерным подсчетам человек 300 археологов. Это очень мало. При этом не все эти люди работают на раскопках, часть уже совершенно превратилась в кабинетных ученых, а часть и были кабинетными учеными. A кабинетные ученые вообще не копают. Они обрабатывают собранный другими материал, причем какой угодно. Кто-то специализируется на керамике железного века, он ее сам не копает, ему приносят эту керамику железного века, и он ее обрабатывает.
Что еще может делать кабинетный ученый? Может читать надписи, может разбирать какие-нибудь семена обгорелые. Ну, естественно, вся лабораторная работа — она кабинетная, то есть это люди, которые занимаются радиоуглеродным анализом, какими-то химическими исследованиями, геологическими, зоологическими и прочими. Им вообще в поле совершенно не обязательно выходить, они так заняты своей работой, и этой работы у них так много, что им никуда и не надо.
У всякого археолога, который накопил какой-то опыт, написал магистерскую диссертацию, PhD, в конце концов, есть какая-то сфера специализации. Поэтому, параллельно со всеми остальными своими делами, он отвлекается на новости, которые требуют его участия. Коллеги что-то накопали, и среди этого накопанного нашли что-то такое маленькое хорошенькое. Думаешь: ну, это у меня займет полдня, надо что-то написать, маленькое, ну, там, страничку, ну, две странички. В результате это разрастается, как правило, до каких-то совершенно безобразных масштабов, отвлекает от работы. Но это же очень интересно, потом — тебе не надо описывать контекст, не надо влезать во всякие нудные дела.
Ученики, как те, которых ты лично воспитал в полях, так и те, которых ты лично воспитал в университете, выходят на широкую жизненную дорогу. У них заводятся какие-то свои проекты, полевые или исследовательские, и им надо помогать. Они приходят советоваться, а если это их первые раскопки — надо прямо приезжать советоваться часто. Или приходить часто советоваться, поддержать юное дарование, или не очень дарование, помочь написать первую статью, вообще как-то помочь, морально или профессионально.
И еще у нас очень принято устраивать археологические консилиумы. Я, кстати сказать, думаю, что Израиль — одна из немногих стран, где это явление так распространено. Потому что во многих странах археологи довольно ревниво относятся к своим раскопкам и всегда считают — в общем, правильно — что никто лучше них не разберется с тем, что они тут накопали. В Израиле очень принято ближе к концу раскопок, прежде чем все это дело закроется, собрать, нагнать как можно больше специалистов по данному периоду или данной области исследований, устроить им подробную экскурсию и советоваться: а как вы думаете, а что это мы тут накопали? Ну, я несколько так утрирую, но примерно так это дело выглядит. Это происходит не раз в год, а довольно часто, скажем, раз в месяц, раз в полтора месяца, и тоже отнимает, конечно, массу времени.
Кроме того, есть и обычные дела: преподавание, причем преподают у нас не только те, кто на ставке числится в университете, но и очень многие археологи, например, из Службы древностей, читают курсы тут и там, в тех или иных университетах Израиля. Это очень принято.
Как все ученые, археологи обязаны участвовать в научной жизни археологического сообщества и быть так называемыми «стражами ворот», то есть не допускать какие-то особо оголтелые безобразные публикации или проекты к осуществлению и печати. Поэтому все мы бесконечно читаем чьи-то дипломы (не наших учеников, а кого-то другого), диссертации, а также оцениваем гранты, которые люди подают, чтобы найти денег на свои исследовательские проекты, и, конечно, статьи. Я подсчитала: в прошлом году я прочла 40 статей в качестве рецензента, это перебор явный, но неудобно отказываться, потому что это те же самые журналы, в которых ты публикуешься. Раз тебя уже опубликовали в этом журнале, будь добр. Статьи эти, как правило, на английском языке. Иногда на иврите, но реже, бывает по-русски, но это совсем редко. В основном по-английски, большая часть научных статей в археологии публикуется на английском языке, в Израиле в том числе.
Кроме того, если мы работаем в университете, у нас есть свои собственные мастеранты и докторанты, то есть студенты и аспиранты. Ну и некоторые граждане вот еще читают популярные лекции. Ну это, конечно, не все могут.
В общем, как вы понимаете, археолог — человек очень занятой и перегруженный, поэтому вместо того, чтобы 10 месяцев сидеть и работать над публикацией своих раскопок, он то едет на консилиум, то читает лекцию, то кого-то разоблачает в письменном виде, то еще что-нибудь такое. Ну, в общем, «а мне еще и петь охота». Тут как раз нашли новую грузинскую надпись, это очень интересно и, конечно, страшно важно, в корне изменит всю картину. Но как-то люди пытаются успевать.
Технический отчет
Прежде чем раскопки превратятся, при благоприятном раскладе, в пышную серию томов по тому или иному памятнику, проходит очень-очень много времени.
Если посмотреть на рабочий стол после окончания сезона, там разложены результаты полевых работ нашей экспедиции, состоявшейся, например, в феврале. Это демонстрирует, с каким безобразным опозданием производится даже начальный этап публикации. Потому что раскопки закончились 27–28 февраля, а дальше была Иранская война. И я бы с удовольствием сидела бы у себя во дворе и разбирала бы все эти папочки в эту Иранскую войну, да вот незадача: вся полевая документация и полевой компьютер были переданы младшему экспедиционному сотруднику, который должен был закончить какие-то стадии первичной обработки. А его — хопа! — и на следующий день в армию призвали. И пока он там был в армии, пока он вернулся, пока он немного пришел в себя, еще недельку погулял, потом сел за работу — его уже выдернули на какие-то следующие раскопки. Прошли месяцы, и вот наконец возвращаются и рабочий компьютер, и папки, и все полевые дневники, и все-все-все. Все то, что позволяет нам подробным образом зафиксировать процесс раскопок, на базе чего можно готовить технический отчет. И вот технический отчет в полном объеме сдается в Службу древностей Израиля. Почему в Службу древностей? Потому что лицензии на раскопки в Израиле выдает именно эта организация, и именно перед ней мы отчитываемся. Если не сдать этот технический отчет, не дадут копать, в следующий раз не дадут открытый лист, и правильно сделают.
Но это только теперь так, а раньше было не так: раньше давали следующий лист, и следующий, и следующий. И таким образом мы пришли к страшной ситуации, когда люди там что-то копали-копали, уже и умерли, и уже с тех пор прошли годы, и кости их истлели в сухой земле, а отчет и ныне там, нету никакого отчета. А бумажки постепенно рассыпаются, папки рассеиваются, документы живут своей отдельной жизнью.
Даже находки, которые так уютненько лежали в земле, после того как их вынули, не все ведут себя одинаково хорошо. Каким-нибудь черепкам ничего не сделается, а если 30 лет назад нашли кусочек какой-нибудь тряпочки, какой-нибудь древний текстиль или кожаные сандалии, там уже только дунуть можно — и все рассыпается в прах буквально. Но теперь Служба древностей стоит на страже: не сдал технический отчет вовремя — не получишь открытого листа и больше копать не будешь. В этом смысле Израиль совершенно не исключение, так это работает во всех странах мира: отчет не сдал — гуляй.
Зачем склеивать разбитые сосуды?
Параллельно мы немедленно приступаем к технической обработке материала, который накопали. Она начинается сразу после сезона. Керамику и кости надо мыть прямо на раскопках. Металл и монеты сдаются в лабораторию специальным реставраторам, они там все это чистят разными способами. Все это занимает довольно много времени. Пока они, например, не почистят монеты, прочесть их довольно сложно. С металлическими вещами тоже не все можно определить легко, кроме гвоздей: гвозди, приняв одну уникальную форму тысячелетия тому назад, с тех пор ее не меняют. Только шляпки у них бывают каких-то разновидностей, и меняется размер, а так — те же самые гвозди.
Дальше идет реставрация металла, стеклянных вещей (древнее стекло — находка очень распространенная в определенные периоды) и, конечно, керамики. Зачем реставрируют керамику? Чтобы сопоставить кувшин с другими кувшинами, нам достаточно посмотреть на маленький обломок этого кувшина. Главное, чтобы это был нужный обломок. По нему же определяется и возраст. А надписи мы должны вылавливать в ходе полевых работ. Склеивать разбитые сосуды нужно для того, чтобы поставить их в музей. Большого археологического смысла склеивать все разбитые кувшины нет, смысл в этом исключительно культурный.
Во-первых, мы уже давно не все склеиваем, потому что нам не надо. Во-вторых, это занимает массу времени и отнимает массу ресурсов. Для этого есть специально обученные люди, как правило, специально обученные дамы, которые терпеливо и медленно, под хорошую музыку, все это склеивают. Это прекрасное, хорошее медитативное занятие, но это долго. Но чтобы поставить в музей — это имеет смысл. Если обычный человек просто посмотрит на венчик (то есть на верхнюю часть сосуда), это ему совершенно ни о чем не скажет. А когда он видит целый кувшин, это ему говорит практически обо всем. Возникает целостное впечатление, вот кастрюлька, вот амфора, вот тарный кувшин для зерна или для вина. И все сразу начинает играть новыми красками, потому что нормальный человек не обязан разбираться в этих археологических мелких подробностях, а должен представлять себе жизнь людей прошлого. Это одна из главных задач археологии. Поэтому реставрировать надо, но не все, а только некоторые вещи.
Отрисовка, разумеется. Кроме фотографирования и сканирования, принято все находки зарисовывать. Этот сухой специфический профессиональный археологический рисунок — это и очень красиво, и представляет собой универсальный язык. Хотя есть стили в этом рисовании, они отличаются от страны к стране, есть целые школы. Этот рисунок позволяет профессионалам посмотреть на керамические таблицы и сразу понять, что мы нашли. Для нормального человека эти рисунки совершенно не нужны, это внутриархеологический код.
Ну и, конечно, самое главное — это планы памятника, его разрезы и горизонты. Эту работу мы делаем с чертежниками, геодезистами, архитекторами, которые сейчас работают на дигитальной аппаратуре, делают трехмерные модели и многое другое. Но все равно есть необходимый набор архитектурных планов и разрезов. И если речь идет о памятнике, в котором много слоев, то нужны и планы каждого слоя, их надо разобрать. Если археолог очень бодр и весел, то он это делает еще в процессе раскопок, но это получается не всегда, и иногда становится частью постраскопочной работы. Из всего этого составляется технический отчет.
Откуда в пустыне рыбные кости?
Дальше в дело вступают разные специалисты. Настает время обдумывать находки и решать, что с ними делать дальше, как их рассматривать, как их описывать. И тут наших скромных сил уже не хватает, надо звать кого-то на помощь. Например, коллег-специалистов. Специалисты по стеклу пусть посмотрят и скажут в прикидку: хорошие находки, плохие, как они датируются, есть ли что-то интересное, можно ли что-нибудь понять о смысле помещений, в которых эти вещи были найдены.
Например, мы копаем церковь, а там все стекло — это обломки церковных византийских светильников VI–VII веков. Было бы странно, если бы мы нашли там кастрюлю для приготовления пищи. А тут специалист по стеклу говорит: у вас сплошные церковные светильники. Действительно, значит, церковь копаем, не ошиблись, не приняли кухню за церковь.
Нужно звать специалистов по надписям, которые читают на разных языках. Специалистов в очень узких областях — например, специалиста по рыбным костям. Мы копаем сейчас город в пустыне, а там рыбные кости, это довольно странно. Хотя нам уже понятно, как они туда попали и почему, но это не первая статья питания, которая приходит в голову.
Впрочем, то же самое касается и Иерусалима. В свое время была настоящая сенсация: в слое железного века в Городе Давида нашли уйму рыбных костей и долго обсуждали, что же здесь делают эти кости, как они сюда попали. А кости не речные, там рыба и нильская, и средиземноморская, и из Красного моря. Специалистов по рыбным костям очень мало, их буквально двое в Израиле. Вот уж они пишут рецензии друг на друга и отзывы, изничтожая друг друга и указывая на все мелкие ошибки и огрехи: ты неправильно опознал эту чешуйку. Чешуйки тоже иногда находят.
Вместе с этими специалистами мы работаем дальше и начинаем рассказывать о своих находках и раскопках на научных конференциях, писать статьи, и потом, когда-нибудь, в конце концов выходит финальный отчет.
Что публиковать?
И тут встают совершенно неочевидные вопросы. Например: нужно ли публиковать все находки?
Помпеи обычно приводят в пример как памятник с максимальным объемом археологических находок. В Помпеях сохранилось и откопано много вещей, которые археологи не находят никогда: от ошейника раба до мертвых собачек, баночек с кремом, вывесок и надписей в общественных туалетах. Такого больше нет нигде, это максимум находок.
Был известный проект, когда жителей домов в разных странах мира попросили вынести из дома все имущество, мебель и вещи. Есть дома, где люди выносят 40 ковров и массу мебели. А есть места, где у людей имущества совсем немного: магнитофон, циновочки, кастрюльки, мешалки, ведро, таз для купания детей. Это все их вещи. Вот что в идеальном случае археолог может найти.
И тут встает вопрос: нужно ли публиковать все, что находишь на раскопках?
Если публиковать не все, не будет полного отчета о проделанной работе. Но слишком большое количество информации — это тоже минус. Если написать про 40 или 500 однотипных кастрюлек, найденных на дне колодца, не нужно подробнейшим образом рисовать и описывать каждую кастрюльку. В базу данных вносится все, а в отчете достаточно дать их статистику, тип и общий снимок.
А если мы нашли какую-то кривую железяку и не знаем, что это? Опытный археолог опубликует ее, даже если не опознает. Менее опытный подумает: «Что я про нее напишу, я же не нашел ей параллели. Люди увидят и скажут, что я не понял, что это такое. Уберу-ка я ее от греха подальше». А на самом деле это может оказаться кончик крыла ангела, сидящего на Ковчеге Завета.
О настоящих подтасовках, которые делают археологи, известно очень мало, это исчезающая в статистической погрешности история. Бывает, конечно, что человек идет за своими концепциями, у него просто в голове так все устраивается. Но это редко.
Очень важно публиковать нетождественные и непонятные вещи. Был случай, когда археологи копали цистерну для воды с почеркушками на разных языках, крестиками и цветочками. Они не знали, что публикуют, но зарисовали все и опубликовали. А оказалась неизвестная грузинская надпись IX-X века! Ее впоследствии прочли, опубликовали и поставили точку на карте в совершенно новом регионе, где грузинское присутствие до того было неизвестно — там какие-то грузинские подвижники сидели в цистерне, молились и писали: «Господи, помилуй». Поэтому то, что сейчас кажется неинтересным или неопознаваемым, нужно публиковать: кто-нибудь разберется.
Киновиты и идиоритмики
В одиночку с очень многими вещами нам не справиться. На сегодняшний день таких людей, как сэр Флиндерс Питри — отец современной археологии — больше нет. Он сидел один, заканчивал безумные раскопки с десятками рабочих, а через год выпускал книгу, где все было описано лично им. Сегодня это невозможно. Как в любой области, археолог сам уже не может делать все, потому что в каждой подобласти возникла узкая специализация.
Милорад Павич в книге «Пейзаж, нарисованный чаем» делит всех людей на киновитов и идиоритмиков. Киновиты — это те, кто живут в киновии, общинном монастыре, то есть в обществе. А идиоритмики — это одиночки. Современные археологи — все общинники, они должны работать сообща. Полевой процесс иначе невозможен, но и публикация невозможна вдвойне.
Чтобы снять одну простую фотографию нескольких кувшинов I века нашей эры, найденных в Иерусалиме на раскопках Гивати, нужна целая команда. Нужны археологи, которые найдут эти кувшины, достанут, помоют, определят как куски одних и тех же сосудов. Нужен реставратор, который их склеит. Раньше недостающие куски замазывали гипсом в тон керамики, сейчас делают наоборот, чтобы было заметно, где отреставрированный кусок. Нужен фотограф. И все это для пяти кувшинов и трех светильников, найденных в цистерне для воды. Цистерна эта использовалась в дни восстания против римлян (66–70 гг. н. э.) как склад и убежище, где иерусалимские жители сделали себе запасы пищи и воды.
Анатомия монографии
Но эта цистерна — только один из множества слоев на раскопках Гивати, которые копали 10 лет. Второй том финального отчета по этому памятнику состоит из трех томов. В его оглавлении:
