Архитектура травмы в Берлине

Анна Броновицкая — историк архитектуры и куратор. Кандидат искусствоведения, преподавала в МАРХИ и МАРШ, работала редактором журналов «Проект Россия» и «Проект International». Автор книг и статей об архитектуре XX века. Живет в Берлине.

У меня за спиной Коллегиенхаус, барочное здание, построенное в 1735 году для Верховного суда Пруссии. Это одно из самых старых общественных зданий в центральной части Западного Берлина, поэтому неудивительно, что когда в 1960-х годах его восстановили из руин, в нем разместили Музей города Берлина. В 1970-х, когда общество Западной Германии перешло от дискуссий о Холокосте к признанию исторической вины перед евреями, в музее появился отдел, посвященный истории еврейской общины Берлина.

Довольно быстро стало понятно, что небольшая экспозиция не соответствует масштабу роли евреев в истории Германии, и в 1988 году был объявлен международный конкурс на проект пристройки к зданию музея, целиком предназначенной для еврейского отдела. Неожиданно для всех в конкурсе победил американец Даниэль Либескинд, который до того не построил ни одного здания. Он был скорее теоретиком архитектуры и автором концептуальных проектов, но именно предложенная им концепция была настолько сильной, что жюри без колебаний выбрало ее.

Девиз проекта, который был подан анонимно, — Between the Lines, что можно перевести как «Между строк», но также «Между линиями». Имеются в виду зигзагообразная линия самого здания и пронизывающая его прямая полоса пустот, которые проходят сквозь все этажи и символизируют утраты, образовавшиеся в результате уничтожения еврейской общины Берлина. Либескинд утверждает, что каждое здание должно рассказывать историю, и Еврейский музей в Берлине очень убедительно и эмоционально рассказывает о судьбе еврейской общины в Германии.

Вот здесь можно увидеть план здания, которое Либескинд предложил построить рядом с историческим, соединив его только подземным переходом. Похожий на удар молнии зигзаг получился в результате деконструкции звезды Давида — как будто магендовид сломали и разогнули. Рядом с зигзагом есть еще одна отдельная башня, она называется «Башня Холокоста», и некий квадрат, образованный рядами квадратных столбов, на которых растут дикие оливы — это «Сад изгнания».

Основной корпус — большой, мощный, но не просто изломанный в своей форме, а как бы израненный. Его стены облицованы металлом, сплавом титана и цинка, и в них нет привычных окон, по которым можно было бы понять, сколько внутри этажей (их там шесть, включая подземный).

Вместо этого они прорезаны косыми полосами, как будто следами выстрелов.

Их расположение кажется хаотичным, но Либескинд получил эти линии, нанеся на карту Берлина адреса людей, которые создавали связь между еврейской традицией и немецкой культурой — таких, как художник Макс Либерман, возглавлявший до 1933 года Прусскую академию искусств, философ Вальтер Беньямин, покончивший с собой при неудачной попытке эмиграции, или Рахель Фарнхаген, писательница и хозяйка литературного салона, в начале XIX века выступавшая за права евреев и женщин. При этом линии окон кое-где складываются во внятные знаки: на уличном фасаде можно увидеть неполный магендовид, а в одном из изгибов — христианский крест.

У башни криволинейных очертаний стены бетонные, а окон вовсе нет. Сад снаружи воспринимается как массив тесно поставленных высоких каменных столбов, из которых растут дикие оливы, больше похожие на кусты, чем на деревья. Столбов 49, и 48 из них заполнены почвой из Берлина, а один — землей из Иерусалима. Оливам отведена роль символа продолжающейся жизни.

Войти в музей можно только через старое здание, чей внутренний двор Даниэль Либескинд превратил в стеклянный в 2007 году: музей оказался настолько популярным, что ему понадобились дополнительные площади.

Спуск в переход, соединяющий под землей два здания, происходит по лестнице, похожей на кадр из фильма немецкого экспрессионизма начала XX века. Внизу ты оказываешься на перекрестке трех осей — коридоров, где уровень пола постепенно повышается — ты этого толком не видишь, но телесно чувствуешь, что движение требует дополнительного усилия.

Один из коридоров приводит к тяжелой двери, войдя в которую, ты оказываешься в «Башне Холокоста». Там пусто, холодно и темно, и только задержавшись, начинаешь различать наверху тонкий луч света, просачивающийся снаружи.

Второй коридор заканчивается выходом в «Сад изгнания». Квадратные столбы немного наклонены, а земля под ногами идет волнами, и ты невольно теряешь ориентацию в пространстве и начинаешь испытывать головокружение или даже тошноту. Так любой посетитель, даже не имеющий опыта эмиграции, может получить представление об опыте изгнанника, утратившего почву под ногами.

И, наконец, третья ось приводит к продолжению истории, то есть к экспозиционным залам. Ось истории продлевается не столько в будущее, сколько в прошлое, и в любом будущем, даже самом благополучном, невозможно будет абстрагироваться от зияющих дыр, оставленных Холокостом. В пространстве музея это нерегулярной формы пустоты, пронизывающие здание на всю высоту, 20 метров, и периодически прерывающие движение по экспозиционным залам.

Либескинд с самого начала настаивал, что если уж браться за дело, нужно создавать не какой-то «еврейский отдел», а самостоятельный музей, тем более что Еврейский музей когда-то в Берлине уже был — он открылся рядом с Новой синагогой на Ораниенбург-штрассе в январе 1933 года и был закрыт нацистами в 1938-м. Заказчики не были на это готовы, но после падения Берлинской стены Музей Берлина получил большое здание в самом центре, Цойгхаус на Унтер-ден-Линден, и локацию в Фридрихштадте отдали под Еврейский музей.

Сначала, впрочем, его чуть не отменили: после объединения Германии в 1989 году и сноса Стены у города появились другие срочные потребности. Однако, когда после распада СССР правительство Германии решило принимать евреев из бывших советских республик, и еврейское население стало стремительно расти, тема Еврейского музея стала актуальной.

К проекту вернулись в 1992 году, и к 1999-му необычное здание было готово. Дирекция музея решилась на исключительный шаг — публику начали пускать еще до размещения экспозиции. До окончательного открытия в сентябре 2001 года пустой музей посетило более 350 тысяч человек, и многие из них потом говорили, что получили тогда более сильное впечатление, чем когда пришли смотреть музей уже с экспозицией.

Экспозиция периодически обновляется, но в ней есть и константы, и сильнее всего действуют они там, где работают вместе с архитектурой. В коридоре, ведущем в «Башню Холокоста», в витринах размещены рисунки и письма из концлагерей, а в том, что заканчивается «Садом изгнания» — вещи, которые люди взяли с собой в эмиграцию, потом десятилетия бережно хранили и наконец передали в музей.

Самая мощная точка во всем музее — одна из пустот, самая большая, в которой размещена инсталляция израильского художника Менаше Кадишмана «Опавшие листья»: пол покрыт какими-то плоскими железяками, похожими на отходы производства, в которых вдруг различаешь сходство с человеческими лицами.

Нам посчастливилось сегодня встретить в музее архитектора здания Даниэля Либескинда и задать ему несколько вопросов.

Даниэль Либескинд: — Вы знаете, Берлин — сложный город. Здесь так много слоев истории, в том числе, ужасной истории уничтожения человечности и евреев. И в Берлине так много неизвестного. Мы думаем, что знаем историю. Мы думаем, что знаем Берлин. Мы думаем, что знаем, но на каждом углу здесь прячется что-то неизвестное. Этот город полон призраков. Это город, по которому, идя пешком, независимо от того, как много зданий вокруг, ты чувствуешь отсутствие. И это отсутствие постоянно.

Анна Броновицкая: — Музей имел такой успех, вы, возможно, продолжили работать с темой травмы, не только в еврейской истории?

Д.Л.: — Нет-нет, я не архитектор травмы или Холокоста. Но это было мое первое здание — Еврейский музей в Берлине. Я никогда раньше ничего не строил. Дальше мне повезло построить и другие здания. Но, конечно, исторические травмы и катастрофы — это часть нашей жизни. Даже сегодня, когда мы сидим здесь, мы знаем, что недалеко отсюда в Украине идет война. История всегда куда-то движется, и мы должны это осознавать. И, конечно же, каждый проект должен иметь значение.

Для архитектора Либескинда история, которую рассказывает его здание, — история и его семьи. 85 его родных погибло в Холокосте, а мать и отец спаслись, но прошли очень тяжелый путь. Его родители родом из Польши, и когда началась Вторая Мировая война, они, каждый по отдельности, решили искать безопасности в СССР. И там, разумеется, они быстро оказались в советских лагерях, где мать была швеей, а вот отец работал в Сибири на лесоповале и легко мог не выжить.

В 1942 году польское правительство в изгнании добилось освобождения большинства заключенных граждан Польши. Освободившись, будущие родители Даниэля Либескинда отправились в Среднюю Азию, оказались в одном и том же городке в Киргизии, там познакомились и поженились, там родили первого ребенка. Даниэль же родился в 1946 году в приюте для бездомных в Лодзи, на родине матери, куда семья вернулась после войны, но еще не успела найти жилье. К своему ужасу, Либескинды обнаружили, что победа над фашизмом не означает искоренения антисемитизма, отношение к евреям в Польше оставалось очень враждебным. Подумав, Либескинды отправились в Палестину, а через несколько лет — в США, где наконец наладили достаточно благополучную жизнь.

А.Б.: — Что вы думаете о состоянии мира сегодня? Вы все еще оптимист?

Д.Л.: — Безусловно, я — оптимист. Небеса и земля никуда не денутся. И мир более стабилен, чем можно подумать, глядя вокруг. Конечно, бывают потрясения, войны, преступления и насилие. Но я рад, что я архитектор, потому что это область, которая всегда связана с чем-то позитивным, с будущим. Когда ты закладываешь фундамент, ты веришь во что-то лучшее. Так что да, это не область для пессимистов. Определенно. Если ты генерал, экономист, политик или даже поэт, композитор, ты можешь быть пессимистом, но не архитектор, потому что это профессия призвана строить.

Я не думаю, что было хотя бы одно здание, которое бы далось мне легко. И я не думаю, что был хоть один еврейский проект, не важно, где именно, которому не препятствовали бы антисемиты. Знаете, Спиноза говорил: «Хорошее трудно, плохое легко». И это правда. Он был мудрым философом. Все, что имеет ценность, нелегко реализовать. И я очень везучий архитектор, я смог реализовать множество проектов, которые действительно много значат для меня. Но в каждом проекте были препятствия, даже в небольших. Сейчас я строю в Питтсбурге синагогу «Древо жизни», на месте синагоги, где было первое антисемитское нападение в США, ее прихожане были убиты во время молитвы. Даже там видна сложная история Соединенных Штатов. История евреев. Она не всегда была славной и прекрасной. Всегда бывают темные периоды, и мы должны нести свет во тьму. Я имею в виду, что это и есть суть архитектуры: привносить свет во тьму. Именно это я и пытаюсь делать.

Смотреть видео

Все эпизоды сериала